Исаак Эммануилович Бабель
(1894—1940)
Главная » Одесские рассказы » Одесские рассказы, страница44

Одесские рассказы, страница44

не распутаешь…

    Солнце косыми лучами рассекало зал. Толпа туго ворочалась, дышала огнем и потом. Работая локтями, я пробрался в коридор. Дверь из красного  уголка была приоткрыта. Оттуда доносилось кряхтенье  и  чавканье  Карл-Янкеля.  В красном уголке висел портрет Ленина, тот, где он говорит  с  броневика  на площади Финляндского вокзала; портрет окружали цветные диаграммы выработки фабрики имени Петровского. Вдоль стены стояли знамена и ружья в деревянных станках. Работница с лицом киргизки, наклонив голову, кормила Карл-Янкеля. Это был пухлый человек пяти месяцев от роду в вязаных  носках  и  с  белым хохлом на голове. Присосавшись к киргизке, он урчал и  стиснутым  кулачком колотил свою кормилицу по груди.

    —  Галас  какой  подняли…  —  сказала  киргизка,  —    найдется    кому покормить…

    В комнате вертелась еще девчонка лет семнадцати, в красном платочке и с щеками, торчавшими как шишки. Она вытирала досуху клеенку Карл-Янкеля.

    — Он военный будет, — сказала девочка, — ишь дерется…

    Киргизка, легонько потягивая, вынула  сосок  изо  рта  Карл-Янкеля.  Он заворчал и в отчаянии запрокинул голову  —  с  белым  хохолком…  Женщина высвободила другую грудь и дала ее мальчику. Он посмотрел на сосок мутными глазенками, что-то сверкнуло  в  них.  Киргизка  смотрела  на  Карл-Янкеля сверху, скосив черный глаз.

    — Зачем военный, — сказала она, поправляя мальчику чепец, — он  авиатор у нас будет, он под небом летать будет…

    В зале возобновилось заседание.

    Бой шел  теперь  между  прокурором  и  экспертами,  давшими  уклончивое заключение. Общественный  обвинитель,  приподнявшись,  стучал  кулаком  по пюпитру. Мне видны были  и  первые  ряды  публики  —  галицийские  цадики, положившие на колени бобровые свои шапки. Они приехали на процесс, где, по словам  варшавских  газет,  собирались  судить  еврейскую  религию.    Лица раввинов, сидевших в первом ряду, повисли в бурном пыльном сиянии солнца.

    — Долой, — крикнул комсомолец, пробравшись к самой сцене.

    Бон разгорался жарче.

    Карл-Янкель, бессмысленно уставившись на меня, сосал грудь киргизки.

    Из окна летели прямые улицы, исхоженные  детством  моим  и  юностью,  — Пушкинская тянулась к вокзалу, Мало-Арнаутская вдавалась в парк у моря.

    Я вырос на этих улицах, теперь наступил черед Карл-Янкеля, но  за  меня не дрались так, как дерутся за него, мало кому было дела до меня.

    — Не может быть,  —  шептал  я  себе,  —  чтобы  ты  не  был  счастлив, Карл-Янкель… Не может быть, чтобы ты не был счастливее меня…

 

          В ПОДВАЛЕ

 

    Я был лживый мальчик. Это происходило от чтения. Воображение мое всегда было воспламенено. Я читал во время уроков, на переменах, по дороге домой,